Стихи Дмитрия Воденникова

ПЕРВЫЙ СНЕГ ПЕЛАГЕИ ИВАННЫ

Душа Пелагеи Иванны
смеется на радостный снег,
ей нравится думать о санках
и святках на сто человек.

Но больше ей нравится лошадь,
а также седок, потому
что гыкает он и хохочет,
и рада, конечно, ему.

Душа замечает: хозяйка
и дворня, и снег хороши,
и даже Параша-лентяйка
сегодня не злобит души.

Душа Пелагеи Иванны
глядит, как Параша в платке
на двор с золотым самоваром
вбегает в одном сапоге,

как блюдца хозяюшка ставит
и нежно на гостя глядит.
Душа, несомненно, лукавит,
но это ему не вредит.

Ей нравится лепет небрежный,
нахальство, французский прононс.
Мальчишка, - считает, конечно,
но есть для лукавства резон.

Боится, касатка, что Марья
Гавриловна будет умней
и сливками, и вышиваньем
заманит мальчишку скорей.

Ей нравится мысль и об этом,
тем паче, что помнит она:
М.Г. потолстела за лето.
И снова смеется душа.

Смеётся, как будто не знает
проказы немудрых картин
и что от Кукуек до Паек
объявлен давно карантин.

Снежок покрывает холеру,
шлагбаум, солдата, поля
и дальний разъезд и телегу,
в которой трусят лекаря,

и новую будку, и дальний
солдат, отряхнув обшлага,
опять побелел моментально
и только ругается зря.

Прелестна такая картина.
А рядом шумит самовар
и в теплых рейтузах мужчина
здоров, толстощёк и румян.

Душа Пелагеи Иванны
Давно про себя поняла:
с утра уж - как это ни странно -
сама Пелагея она.

Душа, Пелагея, царевна
моей сопричастна душе.
И если сказать откровенно -
я в ней существую уже.

Откуда такое богатство?
Поэтому я ни гу-гу.
И ей не мешаю смеяться,
т.к. помешать не могу.

Душа Пелагея Иванна
смеётся на радостный снег,
ей нравится лошадь и Анна
Петровна, красавица Керн.

И люб ей михайловский Пушкин,
кукующий с няней своей,
и к ним поспешающий Пущин,
до срока пригнавший коней.

И как проскочил сквозь кордоны?
Всё ей, Пелагее, смешно.
Особенно Пушкин, который
скакнул из саней без пальто.

Но снег постепенно стихает
и тает, снимая с земли:
Арину, солдата, заставу,
разъезд, лошадей, карантин,

столбы и шлагбаум, холеру,
очки с лекарей, голубей
и снова солдата, телегу,
самих, без очков, лекарей.

Но Пушкин?!.. Но Пушкин оставлен,
сухарик мышиный грызет,
и то ли красавицы Анны,
то ль “Зимнего вечера” ждет.

Как хочется в санках кататься
с Армидой младою ему.
И вот Пелагея-касатка
зовётся к занятью тому.

Душа Пелагея Иванна,
напротив же, зрит благодать
знать только в рейтузах гусара,
а Пушкина вовсе не знать.

Ей ближе простая картина:
начало зимы, самовар,
клеёнка, печенье, мужчина
и сердца открытый букварь.

Ей только любезна наука
весь чай напролет хохотать,
звать Марью Гавриловну сукой,
а ухаря Коленькой звать.

* * *

Ах, жадный жаркий грех, как лев меня терзает.
О! матушка! как моль, мою он скушал шубку,
а нынче вот что, кулинар, удумал:
он мой живот лепной, как пирожок изюмом,
безумьем медленным и сладким набивает
и утрамбовывает пальцем не на шутку.

О матушка! где матушка моя?

Отец мне говорит: Данила, собирайся,
поедем на базар, там льва степного возят,
он жаркий, жадный лев, его глаза сверкают, -
я знаю, папа, как они сверкают, -
я вытрясаю кофту в огороде:
вся кофта съедена, как мех весной у зайца,
я сам как заяц в сладком половодье.

О матушка! где матушка моя?

А ночью слышу я, зовут меня: Данила,
ни мёда, ни изюма мне не жалко,
зачем ты льва прогнал и моль убил, Данила? -
так истончается густой, горячий голос.
Я отвечаю: мне совсем не жарко,
я пирожок твой с яблочным повидлом.
А утром говорит отец: Пойдем в Макдональдс.

О матушка! где матушка моя?

Намедни сон сошёл: солдат рогатых рота,
и льва свирепого из клетки выпускают,
он приближается рычащими прыжками,
он будто в классики зловещие играет,
но чудеса! - он как теленок, кроток:
он тычется в меня, я пасть его толкаю
смешными, беззащитными руками,
глаза его как жёлтые цветочки,
и ослепляет огненная грива.

Но глухо матушка кричит из мягкой бочки:
Скорей проснись, очнись скорей, Данила.
И я с откусанным мизинцем просыпаюсь.

Опубликовано в альманахе "Вавилон", no. 3, и в книге Дм. Воденникова "Репейник"(М., 1996)

РЕПЕЙНИК

Посвящается Исааку, Аврааму и Сарре

1.

Вот репейник мятный.
Какое ему дело,
что под ним спит золотое мое тело?
Он, нарядный, мохнатый,
наелся мной и напился,
я лежу под ним в очках и горячих джинсах.
Но, живее меня и меня короче,
он меня не хотел и хотеть не хочет.

Ты же: почки, почки сбереги мои, мати.
Я не так, отче,
не так хотел умирати.

2.

Мне репейник - бог. У меня, кроме
этих комьев и кожи, нету ни братца,
ни семьи, ни царевны, ни государства.
Так зачем ты ходишь, зачем ты молишь?
Это царство дешевле и слаще “Марса”,
больше боли.

3.

Урожай не богаче тебя, курвы.
Ум поспел мой зеленый, поспел утлый,
и давно ослепли мои глазницы.
Мне отныне не бриться - а только сниться.
Бог мой скудный, осенний, пурпурогубый,
я тебя не хотел и хотеть не буду.

4.

И не горб это вовсе, а твой лопушник,
Arctium minus - и жечь не надо,
лучше спрячь мои пятки, веселые ушки.
Я лежу под ним золотой, твердозадый,
как рассада, ушедшая мимо сада, -
мёртвый, душный.

5.

Жил да был у меня когда-то барашек,
не было барашка в мире краше,
он играл со мной, звенел кудельками,
только стал я лучше, стал я старше
(говорит он, а сам глядит на жирный камень).
Знаешь: ты отдай за меня барашка,
что-то мне с барашком эти страшно.

Опубликовано в альманахе "Вавилон", no. 3, и в книге Дм. Воденникова "Репейник"(М., 1996)

* * *

Не страсть страшна, небытие - кошмар.
Мне стыдно, Айзенберг, самим собою быть.
Вот эту кофту мне подельник постирал,
а мог бы тоже, между прочим, жить.

Я быть собою больше не могу:
отдай мне этот воробьиный рай,
трамвай в Сокольниках, мой детский ад отдай
(а если не отдашь - то украду).

Я сам - где одуванчики присели,
где школьники меня хотят убить -
учитывая эту зелень, зелень,
я столько раз был лучше и честнее,
а столько раз счастливей мог бы быть.

Но вот теперь - за май и шарик голубой,
что крутится, вертится, словно больной,
за эту роскошную, пылкую, свежую пыль,
за то, что я никого не любил,
за то, что баб Тату и маму топчу -
я никому ничего не хочу.

Я всё наврал - я только хуже был,
и то, что шариком игрался голубым,
и парк Сокольники, и Яузу мою,
которую боюсь, а не люблю, -
не пощади и мне не отдавай
(весь этот воробьиный, страшный рай).
Но пощади - кого-нибудь из них,
таких доверчивых, желанных, заводных.
Но видишь ли, взамен такой растрате,
я мало, что могу тебе отдати.

Не дай взамен - жить в сумасшедшем доме,
не напиши тюрьмы мне на ладони.
Я очень славы и любви хочу.
Так пусть не будет славы и любви,
а только одуванчики в крови.

О Господи, когда ж я отцвету,
когда я в свитере взбесившемся увяну -
так неужель и впрямь я лучше стану,
как воробей смирившийся в грозу?

Но если - кто-нибудь - всю эту ложь разрушит,
и жизнь полезет, как она была
(как ночью лезут перья из подушек),
каким же легким и дырявым стану я,
каким раздавленным, огромным, безоружным.

1996

На главную страницу

К списку текстов